q_w_z: (Clouseau)
The word “hate,” for example, has been redefined to mean disagreement with the political objectives of the Sexual Revolution. Christians are accused of “hating” gay people for disagreeing with gay marriage. But if Christians truly believe that the gay lifestyle puts people further from God, then would it not actually be hate to endorse gay marriage? Because the opponents of Christianity do not take it seriously, they expect Christians to ignore its teachings, as well. Gay activists are demanding that Christians ignore, abandon, or repudiate fundamental Christian teachings—and on top of it all, they are demanding that Christians stop caring about the souls of the gay people they know and love. This silence would in actuality function like hatred.
And just as “hate” has been redefined, “love” has been redefined as well. Love once meant wanting what was best for the other. Thus, loving someone would mean telling that person if you thought their lifestyle was harmful, no matter how difficult or painful that conversation might be. Now, our culture seems to think that love means agreeing with someone and supporting their lifestyle regardless of what you believe. Love is now only a feeling, not an action rooted in belief.

q_w_z: (Clouseau)
...спасение заключается только в мирной работе по воспитанию личности. Это не так безнадежно, как может показаться. Власть демонов огромна, и наиболее современные средства массового внушения — пресса, радио, кино etc. — к их услугам. Тем не менее христианству было по силам отстоять свои позиции перед лицом непреодолимого противника, и не пропагандой и массовым обращением — это произошло позднее и оказалось не столь существенным, — а через убеждение от человека к человеку. И это путь, которым мы также должны пойти, если хотим обуздать демонов.

Трудно позавидовать вашей задаче написать об этих существах. Я надеюсь, что вам удастся изложить мои взгляды так, что люди не найдут их слишком странными. К несчастью, это моя судьба, что люди, особенно те, которые одержимы, считают меня сумасшедшим, потому что я верю в демонов. Но это их дело так думать; я знаю, что демоны существуют. От них не убудет, это так же верно, как то, что существует Бухенвальд.

Карл Густав Юнг. 11 мая 1945
q_w_z: (Clouseau)
Many people jump to the conclusion that only psychopaths or sadists—individuals entirely different from us—could ever strap on a suicide vest or wield an executioner's sword. But sadly that assumption is flawed. Thanks to classic studies from the 1960s and 1970s, we know that even stable, well-adjusted individuals are capable of inflicting serious harm on human beings with whom they have no grievance whatsoever. Stanley Milgram's oft-cited “obedience to authority” research showed that study volunteers were willing to administer what they believed to be lethal electric shocks to others when asked to do so by a researcher in a lab coat. Fellow psychologist Philip Zimbardo's (in)famous Stanford Prison Experiment revealed that college students assigned to play the part of prison guards would humiliate and abuse other students who were prisoners.

These studies proved that virtually anyone, under the right—or rather the wrong—circumstances, could be led to perpetrate acts of extreme violence. And so it is for terrorists. From a psychological perspective, the majority of adherents to radical groups are not monsters—much as we would like to believe that—no more so than were the everyday Americans participating in Milgram's and Zimbardo's investigations. As anthropologist Scott Atran notes, drawing on his long experience of studying these killers, most are ordinary people. What turns someone into a fanatic, Atran explained in his 2010 book Talking to the Enemy, “is not some inherent personality defect but the person-changing dynamic of the group” to which he or she belongs.

For Milgram and Zimbardo, these group dynamics had to do with conformity—obeying a leader or subscribing to the majority view. During the past half a century, though, our understanding of how people behave both within and among groups has advanced. Recent findings challenge the notion that individuals become zombies in groups or that they can be easily brainwashed by charismatic zealots. These new insights are offering a fresh take on the psychology of would-be terrorists and the experiences that can prime them toward radicalization.
In particular, we are learning that radicalization does not happen in a vacuum but is driven in part by rifts among groups that extremists seek to create, exploit and exacerbate. If you can provoke enough non-Muslims to treat all Muslims with fear and hostility, then those Muslims who previously shunned conflict may begin to feel marginalized and heed the call of the more radical voices among them. Likewise, if you can provoke enough Muslims to treat all Westerners with hostility, then the majority in the West might also start to endorse more confrontational leadership. Although we often think of Islamic extremists and Islamophobes as being diametrically opposed, the two are inextricably intertwined. And this realization means that solutions to the scourge of terror will lie as much with “us” as with “them.”
In short, terrorism is all about polarization. It is about reconfiguring intergroup relationships so that extreme leadership appears to offer the most sensible way of engaging with an extreme world. From this vantage, terrorism is the very opposite of mindless destruction. It is a conscious—and effective—strategy for drawing followers into the ambit of confrontational leaders. Thus, when it comes to understanding why radical leaders continue to sponsor terrorism, we need to scrutinize both their actions and our reactions. As editor David Rothkopf wrote in Foreign Policy after the Paris massacres last November, “overreaction is precisely the wrong response to terrorism. And it's exactly what terrorists want.... It does the work of the terrorists for the terrorists.”
Currently counterterrorism efforts in many countries give little consideration to how our responses may be upping the ante. These initiatives focus only on individuals and presume that radicalization starts when something happens to undermine someone's sense of self and purpose: discrimination, the loss of a parent, bullying, moving, or anything that leaves the person confused, uncertain or alone. Psychologist Erik Erikson noted that youths—still in the process of forming a secure identity—are particularly vulnerable to this kind of derailment [see “Escaping Radicalism,” by Dounia Bouzar, on page 40]. In this state, they become easy prey for radical groups, who claim to offer a supportive community in pursuit of a noble goal.
Outside of our prison experiment, the story goes something like this: Radical minority leaders use violence and hate to provoke majority authorities to institute a culture of surveillance against minority group members. This culture stokes misrecognition, which drives up disidentification and disengagement from the mainstream. And this distancing can make the arguments of the radicals harder to dismiss. Our point is that radical minority voices are not enough to radicalize someone, nor are the individual's own experiences. What is potent, though, is the mix of the two and their ability to reinforce and amplify each other.

Fueling Terror: How Extremists Are Made - Scientific American
q_w_z: (Clouseau)
...бытует ошибочное суждение о том, что существует некий организованный «сектор гражданского общества», в котором общественные институты формируются сами собой и объединяются, чтобы проявить интересы и волю граждан. Басня гласит, что границы этого сектора чтутся государством и «частным сектором», которые оставляют безопасное пространство для неправительственных и некоммерческих организаций, чтобы они могли отстаивать такие вещи как гражданское право, свобода слова и подотчетное правительство.

Звучит как отличная идея. Но будь это все взаправду, оно бы не существовало десятилетиями. По крайней мере, начиная с 1970–х, такие участники «гражданского общества» как профсоюзы и церкви слегли под непрерывным наступплением свободно–рыночного этатизма, превратившего это «гражданское общество» в покупательский рынок для политических фракций и корпоративных интересов, позволяющий оказывать влияние на расстоянии вытянутой руки. В последние сорок лет стало заметно огромное распространение научно–исследовательских центров и государственных неправительственных организаций, чья цель, скрытая всем их словоблудием – выполнять политические программы по договоренности

Перевод https://security.dirty.ru/dzhulian-assanzh-google-ne-to-chem-kazhetsia-1033220/
Оригинал: https://security.dirty.ru/dzhulian-assanzh-google-ne-to-chem-kazhetsia-1033220/
q_w_z: (Clouseau)
...результатом которого стал не циклический спад, а экономика, аннулировавшая прежние радужные обещания. Произошел даунгрейд, отобразившийся не только в росте безработицы, но и в резком увеличении неформального сектора. Но вместо того чтобы признать безрадостность нового мира, совсем не дивного, на него спроецировали концепцию шеринга, ставшую идеологией фирм, претендовавших на роль the next big thing. То есть экономика знаний потеряла актуальность, перестала быть горизонтом ближайшего будущего, но ее аппарат был опрокинут на обычную, материальную экономику, для чего понадобились определенные объекты-переводчики, коммуникаторы, позволяющие работать со стандартными экономическими предметами (услугами, товарами, трудом и т. д.) так, словно бы это предметы той свободной, открытой и, главное, бесплатной экономики, в которой давно решены проблемы дефицита, неравенства и коллаборации. Ближе всего к программному обеспечению и прочим нематериально-когнитивным активам оказались неожиданные вещи: с одной стороны, все те же дрели, а с другой — все ненужное и готовое отправиться на помойку. Они стали максимальным приближением к идеальному миру экономики знаний, в котором каждый объект увеличивает свою стоимость в процессе обмена и потребления. Одни вещи почти не уменьшают своей стоимости по причине своей долговечности, тогда как другие точно так же почти не уменьшают ее, поскольку уменьшать уже нечего. Так что если у вас не получилось экономики знаний, шеринг — это second best в том мире, в котором лучшее уже невозможно.
Абсолютно гладкая и позитивная экономика знаний 2000‑х годов не была реализована (и вряд ли будет), но стала интерфейсом, позволяющим справляться с депрессией (во всех смыслах): например, низкую покупательную способность можно представить как желание шерить, а не покупать, — желание экологичное, ориентированное на всеобщее благо и использование простаивающих ресурсов. Поденного рабочего или мальчика на побегушках можно изобразить независимым подрядчиком, который принимает участие в чем‑то действительно новом и важном, а может даже занимается инновациями...

q_w_z: (Clouseau)

Есть такой термин в политической науке «Опрокидывающие выборы». Это такое явление, когда оппозиционные силы обычно после долгих лет участия в выборах или бойкотирования выборов, или участия в выборах без особенного результата вдруг получают на них вот такой необыкновенный результат, который позволяет им если не сформировать большинство в новом парламенте или не занять президентское кресло, то, по крайней мере, сильно увеличить свою долю в политической системе и, соответственно, уже значимо влиять на процесс принятия решений. Вот такие опрокидывающие выборы прошли сейчас, например, в Венесуэле, стране, о которой много кем и не только мною было сказано, что политический режим ее чрезвычайно похож на наш собственный.
Это вот прекрасный такой максимализм, характерный для молодых демократий: если нельзя победить, то нечего и участвовать. Если прям, вот, не всё мое, то я туда вообще не пойду, обижусь, дома буду сидеть. Не надо, дорогие товарищи, так себя вести.

Значит, принцип бытия в политической системе – это политическое участие. Если вы не участвуете, значит, вас не существует, нет другого способа обрести субъектность. Участвовать надо. Для чего надо участвовать? Надо участвовать для того, чтобы организовывать своих сторонников, занимать собою общественное мнение и третье, не самое важное, получать хоть какой-то результат.

Значит, целью участия в выборах (прошу прощения, опять же, за политологический цинизм) является не получение какого-то числа мандатов. Во многом целью участия является само участие.
Но с другой стороны, легитимизация связывает и тот режим, который эти выборы организовывает и эти правила устанавливает. Мы знаем с вами (и я об этом говорила многократно), что для промежуточных режимов вроде нашего облегчение их пути к мирной демократизации состоит в для начала хотя бы имитации как можно большего количества демократических институтов. Наука знает, что чем больше институтов демократии режим имитирует, тем легче и быстрее он станет не обязательно сияющей либеральной демократией, какой мы хотели бы видеть, но он станет демократичнее, чем он есть в данный момент.
Плохо в них то, что они противны идее прогресса. В их сердце золотое слово «стабильность», которое они понимают как неизменность. При этом, кстати, это вступает в противоречие с тем, что режим сам постоянно трансформируется. То есть они вот такие, гибкие, и это одно из лучших их свойств.

Но! Прогрессировать они не любят и народам своим не позволяют. Поэтому гибридные режимы не дают своим гражданам выбиться, скажем так, в третий мир и жить лучше, чем они живут сейчас. Они стагнируют. Ну, если вам нравятся оценочные термины, можно сказать «загнивают». Можно сказать не «загнивают», а просто, вот, таким вот своим образом живут.

В условиях быстрого научно-технического прогресса и всяких изменений, которые переживает человечество, в общем, довольно обидно не попасть на этот поезд, который едет в будущее. Но, опять же, никто не обязан быть особенно прогрессивным. Если можно жить в таком режиме, то можно, в принципе, жить и в таком режиме. Но главный их недостаток именно такой.

Я бы еще один момент хотела отметить. Когда говоришь, что революционной ситуации у нас чего-то не видать и перспектив немедленного разрушения политической системы тоже не видно, это часто понимают в том смысле, что «Вот, ну, значит, ничего не изменится. Как оно всё есть, так оно и будет». Это не так.

Режим трансформируется. Он постоянно трансформируется. А сейчас он трансформируется даже быстрее, чем раньше. Он свой период стабильности уже пережил, он входит в период турбулентности.

Режим стремится к стабильности, которую, еще раз повторюсь, он понимает как «Завтра не наступит никогда». Он ее понимает как неподвижность. Значит, эта цель является нереалистичной, он ее не достигает никогда и не может ее достигнуть, потому что так не бывает. Всё, что находится во времени, всё меняется.

На пути к этой своей недостижимой цели он может действовать чрезвычайно хаотично и производить, наоборот, довольно высокую степень нестабильности как внутри, так и снаружи. Это один из парадоксов гибридных режимов.
Смерть парламентаризма – это подавляющее парламентское большинство. Если есть вот такое вот единство, если есть простое большинство, тем более конституционное, значит, в парламенте не происходит того, что там должно происходить, а именно борьбы интересов.

Если фракций много, не важно, какие это фракции – фракция раз, два, три, четыре, пять. Их политическая принадлежность вообще меня сейчас не интересует. Они вынуждены будут торговаться между собой, а администрация президента вынуждена будет торговаться с ними. Это уже гораздо больше похоже на нормальный политический процесс, чем то, что мы имели в 4-м, 5-м, 6-м созывах. Ну, 6-й – он немножко поинтереснее из-за этой самой нашей политической турбулентности, но тем не менее.

Соответственно, чем больше разного народу пролезет в Думу разными путями, тем лучше для нашего общего политического здоровья, тем лучше для нашего молодого и хрупкого парламентаризма. Мне кажется, что выборы 2016 года для этого дают некоторые шансы, опять же, по сравнению с тем, что было до этого.

[livejournal.com profile] _niece на http://echo.msk.ru/programs/personalno/1674650-echo/
q_w_z: (Clouseau)
Две недели назад в Артеке познакомился с Костей Филоненко, молодым социологом.
Я работал с товарищем-архитектором и для нас Костя стал вдруг очень комплиментарным человеком, просто для вечерних бесед о всяком, обмене книжками и т.п. вещей т.к. две недели мы были оторваны от привычного круга. Да и общие знакомые и интересы обозначились сразу считай.
Спасибо, конечно, и подрыву ЛЭП в Крым. Хотя сами масштабы Артека тоже повлияли.
В частности, Костя рассказал про Игоря Кона. А сейчас, я смотрю, он выложил на дружественном ресурсе намного более подробное изложение.

В российском гуманитарно-научном секторе не так много действительно узнаваемых в мире имен. Особенно их мало в социальных науках. Кон здесь являлся, кажется, последним российским социологом мирового уровня. Сфера его научных интересов непрерывно расширялась, а предмет изменялся.

Прославился он в 60-е годы благодаря тому, что стал заниматься сексологией. По сути, он первый разработал методологию для изучения сексуальности в отечественных социологии и психологии. Также он занимался социологией детства, юношества, «открыл» для российской науки этнографию детства.

Кроме этого, в конце 80-х именно по его инициативе началась работа с жертвами сексуального насилия, появились службы, телефон доверия, эти вопросы стали обсуждаться широко. Также отмена уголовного преследования за гомосексуальные отношения произошла в результате дискуссии, которую первым начал Игорь Кон.
полный текст по ссылке: http://thebookabilly.tumblr.com/post/134788461947/strawberries-in-the-birches

Топ-5 книг Кона по версии Кости )
1. «80 лет одиночества»

Грустное и остроумное название автобиографии – очень точно раскрывает особенности стилистики Кона.

Помимо невероятных историй о всяких знаменитостях (академических) – чего стоит история про то как Кон и Филипп Зимбардо (автор «Стэнфордского тюремного эксперимента») спасали Юрия Леваду – Игорь Семенович делится множеством ценных исторических наблюдений:

«Когда позже я писал, что самым страшным фактором советской сексуальности было отсутствие места, я знал это не понаслышке. Герценовский институт в 1944 г. был довольно неприглядным местом. В не отапливавшихся все годы войны аудиториях стоял собачий холод, студенты сидели в пальто и валенках, чернила замерзали, профессора читали лекции в пальто. Тем не менее было весело. Между прочим, после каждого институтского вечера в знаменитом белоколонном актовом зале, уборщицы выметали на хорах кучи использованных презервативов ( это - к вопросу о нравственности)»

2. «Мальчик – отец мужчины»

Для меня это самая важная теоретическая работа о взрослении. Она невероятно глубокая, проработанная и основательная. Дело даже не в количестве первоисточников (хотя и это важно – просто перечисление первоисточников занимает 30 страниц), а в широте, мастерстве и смелости – взять, а затем раскрыть такую огромную тему как феномен мальчишества. Что значит быть мальчиком, как из него вырастает мужчина, почему получилось так, что у нас в обществе такая жесткая оппозиция мужского и женского, как это влияет на детей и что с этим делать – вот о чем эта книга.

Масштабность исследования поражает: кажется, затронуты все возможные аспекты. От гендерных аспектов эволюции детской одежды до особенностей влияния школы на сексуальность.

«Мой главный вывод вызывающе тривиален: из разных мальчиков вырастают разные мужчины. Единого, приемлемого для всех канона маскулинности, к которому обязан стремиться мальчик, нет и быть не должно. Все мальчики, как и мужчины, – «настоящие»: и тот, который мечтает стать воином или покорителем горных вершин, и тот, кто пишет лирические стихи, и тот, кто готов часами корпеть над книгой или микроскопом, и тот, кто хочет быть мирным отцом семейства или спасать детей «над пропастью во ржи», и тот, который ни к чему особенному не стремится и хочет просто жить в свое удовольствие»

3. «Клубничка на берёзке: Сексуальная культура в России»

Эта книга поражает невероятной трезвостью. Действительно, так спокойно и отрешенно говорить ПРО ЭТО мог только он. Книга эта не раз переиздавалась, а разделы о современности, по сути, переписывалась.

Здесь представлен массивный анализ сексуальной «контрреволюции» в России, а также масштабные исторические очерки.

«Как и все прочие ценности, сексуальная культура требует заботы и внимания. При плохой экологии и неправильном обращении березка засыхает, а клубничка становится ядовитой»

4. «Любовь небесного цвета»

Психоаналитики первыми «разгадали», что субъект, личность человека в «психологическом» смысле, не имеет гендера и, соответственно, сексуальной ориентации. Поэтому столкновение с собственной сексуальностью (какой бы она ни была) может очень шокировать. Мы узнаем это только сейчас, даже самым прогрессивным мышлениям потребовалось время, чтобы принять это и понять. Кон написал книгу о восприятии гомосексуальности обществом, самими гомосексуалами, их сообществами как через призму современных исследований, так и на материале исторических источников.

«Много лет назад он был безнадежно влюблен в человека, который не хотел спать со ним, так как был отчаянно влюблен в третьего парня. Ему так и не удалось соблазнить своего любимого, зато он получил довольно тщеславное и философское утешение, переспав со своим соперником. Тот предпочел его мужчине, которого он любил, и таким образом он стал соперником собственного возлюбленного. Подобный кульбит возможен только в геевской жизни»

5. «Бить или не бить»

Как я уже писал выше, эта книга является последней в жизни Кона. Удивительным образом, но, как и свойственно Кону (и вообще-то должно быть свойственно всем исследованиям), это исследование не является ни апологией ни осуждением физического наказания детей. Это исследование о том как так получилось, что (к примеру) благородные джентльмены викторианской Англии давали себе труд лупить своих детей и не считать после этого свою честь и достоинство надломленными, а дети вырастали такими же благородными джентльменами, а сейчас это уже справедливо считается дикостью.

Насилие, его проявление и сдерживание вообще является одной из самых любопытных тем в социальных науках.

«Одна из главных причин распространенности телесных наказаний в России – общая «притерпелость» к насилию, жертвами которого являются не только дети, но и взрослые»
q_w_z: (Clouseau)
Экономические благоглупости, которыми пичкают постколониальные и постсоветские страны, в общем не благо-, а лихо-глупости*.
Ибо в действительности, а не трудах Адама Смита и последователей, вплоть до Троицы Мизеса-Хайека-Фридмана, рынки создавались, создаются и будут создаваться государством. Особенно рынки товарные и тем паче рынки, основанные на хождении денег.
Единственная обнаруженная не-экзотическая альтернатива - это рынки Халифата в VIII-XVI веках, основанные не только на очевидном запрете ссудного процента, о чем бают без конца, но, и главное, на репутации и капитализации ея. И на кредите. Где сделки осуществляются пожатием рук и поднятием очей к небу. Писанные контракты и векселя отсутствуют, монеты пыталсь выпускать халифы и власти к ним приравненные строго для финансирования войн и в общем малоуспешно.
В благословенное же для некоторых Осевое время Античности и Византии расцвет хождения железных денег от Гибралтара до Жёлтого моря прежде всего означал, на практике, а не в прекраснолушных схемах, войны, долговое рабство, нещадную эксплуатацию (античные города с населением в сотни тысяч как раз могли существовать только при сверхинтенсивной эксплуатации) и войны, войны, войны... Для финансирования которых нужны наличные. Для нормальной же жизни хватает кредита, внутри сообществ, в первую очередь.

Это я дочитал недавно фундаментальную книгу "Долг. Первые 5000 лет истории". Антрополога, умнички-левака, коих сейчас как-то мало.
Книга о свободе, рабстве, экономике, рынках и государстве. Антрополог против экономистов. Полевые исследования и документы против политических теорий.

* К вопросу о том, что целым поколениям внушили, что мол есть "объективный" как закон природы рынок с "невидимой рукой", а государство и регулирование просто покурить вышло.
q_w_z: (birdy)
В том числе и по наводке [livejournal.com profile] schegloff начал читать разные книжки, написанные современными физиками более внимательно..
И ладно там "Битвы у черной дыры" Сасскинда, про которую у Щеглова целый цикл записей образовался.
А вот, скажем, Ли Смолин "Неприятности с физикой. Взлёт теории струн, упадок науки и что за этим следует" примерно десятилетней давности.
В целом Смолин переведен плохо и излагает не очень связно т.е. без прочтения, к примеру, "Элегантной Вселенной" струнного_теоретика™ Брайна Грина нифига не ясно, что именно по физическим основаниям он там критикует.
За тем, что там вообще интересного было за последние 50 лет я бы отправил к Кипу Торну ("Черные дыры и складки времени. Дерзкое наследие Эйнштейна") - он очень хорошо пишет, хорошо переведен, сам говорит по-русски и потому знает не только англоязычную физику (может сказать и за вклад Зельдовича и его учеников, к примеру).
Зато треть книги Смолин пишет про того, как эта физическая наука нетак устроена у наглосаксов (в первую очередь США). И это несколько другая картина, относительно указанного Щегловым вида "суперзвезда-эгоцентрик великий физик бодаётся с другим таким же, а остальные всё равно нчиего не понимают толком" про Хокинга и Сасскинда.

Вот скажем, как это выглядит:

Ничего не значит, что слово «социология» возникает сегодня больше среди струнных теоретиков, чем среди любых других групп ученых, которых я знаю. Оно кажется сокращением выражения «взгляд сообщества». В обсуждении текущего состояния дел с молодыми струнными теоретиками вы часто слышите от них вещи вроде: «Я уверен в теории, но я ненавижу социологию». Если вы высказываете свое мнение по поводу узости точек зрения, представленных на конференциях по теории струн, или по поводу быстрой смены тем модных исследований из года в год, струнный теоретик согласится и добавит: «Мне это не нравится, но это же просто социология». Не один друг объявлял мне, что «сообщество приняло решение, что теория струн верна, и нет ничего, что бы вы могли с этим сделать. Вы не можете бороться с социологией».

«Я нахожу высокомерие некоторых струнных теоретиков поразительным, даже по стандартам физиков. Некоторые искренне уверены, что все не струнные теоретики являются учеными второго сорта. Это повсюду в их рекомендательных письмах друг другу, и некоторые из них на самом деле говорили это мне в лицо. ... Струнная теория [воспринимается] столь важной, что она должна осуществляться на практике в статье расходов любой другой теории. Имеются два проявления этого: струнные теоретики приглашались на работу на профессорско-преподавательские позиции на непропорционально высокий уровень, не обязательно соизмеримый со способностями во всех случаях, и молодые струнные теоретики обычно плохо образованы в физике частиц. Некоторые буквально затруднялись назвать фундаментальные частицы природы. Оба этих проявления вызывают беспокойство по поводу долгосрочного будущего нашего предмета.» [105]
Высокомерие, которое описала доктор Хьюитт, стало свойством сообщества струнных теоретиков с самого начала. Субрахманьян Чандрасекар, возможно, величайший астрофизик двадцатого столетия, любил рассказывать историю визита в середине 1980х в Принстон, где он чествовался за недавнее награждение Нобелевской премией. За завтраком он оказался рядом с важным молодым человеком. Поскольку физики часто идут на неформальное общение, он спросил своего напарника по завтраку: «Над чем вы работаете в эти дни?» Ответ был: «Я работаю над теорией струн, которая является самым важным достижением в физике двадцатого столетия». Молодой человек продолжил советовать Чандре прекратить то, что он делал, и переключиться на теорию струн, или он рискует стать столь же ненужным, как те, кто в 1920е не принял немедленно квантовую теорию.
"Молодой человек," – ответил Чандра, – «Я знал Вернера Гейзенберга. Я могу обещать вам, что Гейзенберг никогда не был бы столь груб, чтобы сказать кому-нибудь, чтобы тот остановил то, что делает, и занялся квантовой теорией. И он определенно никогда не был бы столь неучтив, чтобы сказать кому-нибудь, кто получил своего доктора философии пятьдесят лет назад, что он близок к тому, чтобы стать ненужным».
Любой, кто имеет дело со струнными теоретиками, регулярно сталкивается с этим видом крайней самонадеянности. Не имеет значения, какая проблема обсуждается, единственный вариант, который никогда не возникает (кроме случаев, когда он вводится сторонним наблюдателем), это что теория может просто быть неправильной. Если обсуждение меняет направление к факту, что теория струн предсказывает ландшафт, а поэтому не делает предсказаний, некоторые струнные теоретики будут напыщенно говорить об изменении определения науки.
Некоторые струнные теоретики предпочитают верить, что теория струн слишком сокровенна, чтобы быть понятой человеческим существом, вместо того, чтобы рассмотреть возможность, что она может быть просто неверна. Одно недавнее объявление на физическом блоге прекрасно озвучило это: «Мы не можем ожидать, чтобы собака поняла квантовую механику, и может быть, что мы достигли предела того, что люди могут понять по поводу теории струн.
Может быть, где-то имеются высокоразвитые цивилизации, для которых мы являемся столь же разумными, как и собаки для нас, и может быть, что они достаточно хорошо постигли теорию струн, чтобы двигаться к лучшей теории...».[106] На самом деле струнные теоретики, кажется, не имеют проблем с верой в то, что теория струн должна быть верна, одновременно признавая, что у них нет идей, что она реально собой представляет. Другими словами, теория струн будет частью схемы, что бы за ней не последовало. Первое время, когда я слышал выражение этого взгляда, я думал, что это шутка, но четвертое повторение убедило меня, что говорящий серьезен. Даже Натан Зайберг, который является выдающимся теоретиком в Институте перспективных исследований, цитировался в недавнем интервью как сказавший («с улыбкой»): «Если имеется нечто (за пределами теории струн), мы назовем это теорией струн».[107]Read more... )

А вы говорите, Академия Наук.

q_w_z: (birdy)
Originally posted by [livejournal.com profile] bars_of_cage at Оса-наездник
19-го июня в Мещанском уголовном суде начинают судить мою сестру Ларису по ст.213 "Хулиганство".
16-го июня Мосгорсуд рассматривает иск о ликвидации нашего ТСЖ "Рождественский бульвар, д. 10/7"
Истец и там и там - жительница коммуналки Балабанова.
Мне нужно было испытывать к ней неприязнь - а мне за нее страшно, ведь ей осталось жить ровно столько же, сколько мы удержимся в доме.
Ее соседка по квартире, одинокая Люся Мамонова, умерла. Она сначала поработала на захватчиков - подписала "выписку из протокола" от имени жителей - что согласны на отъем чердаков. А теперь стала ненужна и умерла. Выяснилось, что вышла до того замуж за некоего 40-летнего Лапунова.
Лапунов теперь живет в комнате Люси и обрабатывает Балабанову.
Балабанова одинокая, с сыном-инвалидом и вторым сыном от предыдущего "смотрящего" по чердакам.
К Лапунову и Балабановой приходит регулярно, часто по ночам, участковый из Мещанского ОВД Кобзев. А на чердак - майор Морковник, известный по борьбе с экстремистами, см.Гугл.
Пишет за Балабанову адвокат Игорь Соколов от "Вотека-Эстейта" - он же вел все уголовные и гражданские дела против нас, он же трижды организовывал перехватывал руководство ТСЖ, с Балабановой в правлении.
Противно смотреть на это, как на гусеницу, в которую воткнул яйцеклад оса-наездник. Она поживет еще, ровно столько, пока она нужна для фактуры "рассерженного жителя". Потом ее 4 комнаты окажутся переписанными, как с Люсей Мамоновой, как с Фрид из 2 строения, "завещавшей" свою площадь не родственникам, а мужу соцработницы, бывшему менту. Завещавшей в больнице, выездному нотариусу, за 2 дня до смерти.
В начале, еще в 2007 году, захватчики пытались сколотить команду из недовольных - но сейчас все те, кто имеет семью, кто имеет работу, кто минимально социально интегрирован - те отсеялись, соскочили, или, точней, их оказалось сложно подсадить на некую иглу (возможно, вполне физическую).
Понятно, что дарвинизм, и вымывание больных и слабых, а также идиотов. Но противно, что органы полиции участвуют в этом отсеве. Вместо того чтобы защищать этих слабых от преступников.

Кто эти мухи-наездники? бизнес, сросшийся с госорганами.
Подвал захватил ДИГМ, чердак - ООО "Вотек-Эстейт".
Как только мы стали отбивать чердак, начали выигрывать в судах - стали жечь машины, бить, заводить уголовные дела. А.В.Константиновский, говорят, предложил за проломление моей головы 10.000 долларов.
Сейчас Департамент имущества Москвы и мужыки в подвале, где находится ресторан (как говорят разные источники, "ментовской"), занялись примерно тем же самым - сначала организовали избиение сестры, теперь пытаются посадить ее по ст. "Хулиганство". Почему ее? потому что она ведет Аррбитражный суд.
2 июля в Арбитражном суде решающее заседание о возврате незаконно занятого ДИГМ подвала в общедолевую собственность. План ответчиков - вытащить на суде бумагу: "ТСЖ ликвидировано", как это проделалось с ТСЖ "Сретенский бульвар, д.6" ("Дом России"), "пишите отказ в связи и отсутствием истца"
Такие вот ниточки, и вот как сошлись в это лето.
Даю ссылку на Светлану Рейтер в БГ - я репортаж прочитал полностью только сейчас (!). А хороший был материал, и с годами приобрел звездочек. Как правильно это - просто фиксировать, просто фотографировать. С годами узор сам вырисовывается.

q_w_z: (birdy)
Originally posted by [livejournal.com profile] aprilwitch at опять двадцать пять.

в уютном фейсбуке новая традиция - раз в неделю жрать кого-нибудь из благотворительного сектора за гражданскую несознательность.
на прошлой неделе жрали чулпан, на этой неделе граждане пытаются откусить кусочек от оли кудиненко, основателя украинского фонда "таблеточки".

простите, я сейчас ненадолго влезу на шатающуюся скамеечку.

друзья, которые недовольны фондами, давайте быстренько проясним важные моменты.


нельзя судить о работе фондов исходя из двух ложных предпосылок:
1) благотворительностью занимаются святые люди
2) благотворительностью занимаются, чтоб отмыть свои грехи

благотворительность - всего навсего сфера деятельности. профессиональная.
в ней работают люди. такие же как и вы, собственно.
возможно (возможно!) у нас больше мотивационной составляющей чем в бизнес секторе, но зато там зарплаты выше.


цель любого фонда - ВЫПОЛНИТЬ СВОЮ МИССИЮ.

нет, мы не святее папы римского и не смотрим у кого берем деньги.
простите, это просто не входит в наши обязанности.
фонд - это механизм посредничества между тем, кто в помощи нуждается и тем, кто помощь оказывает.

если нам оказывают помощь, мы говорим СПАСИБО.
ОТ ЛИЦА ТЕХ, КОМУ ПОМОГЛИ. (и от себя, конечно).
мы не можем определять у кого нынче в тренде деньги брать, а кто нерукопожатный, нет у фондов таких ресурсов.

о сотрудничестве

любой фонд, вырастая из продажи печенек на сбор денег, начинает взаимодействовать с государством.
потому что:
во- первых, государство - самый крупный заказчик
во-вторых, без поддержки гос компаний мы не выживем
в третьих, наши клиники, врачи, а зачастую и дети - государственные.
тем самым, в задачу любого фонда входит необходимость взаимодействия с государством.
поверьте, мы лучше многих недовольных комментаторов знаем насколько плачевна ситуация в здравоохранении, не надо нам приходить и "открывать глаза".


в задачи фонда не входит бороться с политическими режимами и останавливать войны (если иное не прописано в миссии).
в задачи фонда не входит сложная диванная аналитика из разряда "вы сказали спасибо путину и тем самым убили детей украины", вывезли из донбаса троих детей, сказав за это спасибо власти, которая убила еще тысячу, "взяли деньги у банка, который финансирует террористов".

дружочки, еще раз.
мы никому НЕ ДАЕМ ИНДУЛЬГЕНЦИИ, не надо переживать.
если фонд сказал спасибо, это просто означает, что фонду помогли исполнить миссию.
это вовсе НЕ ОЗНАЧАЕТ, что фонд выдал печать со штампом и нарек помогающего безгрешным.

(за этим люди идут в церковь и прочие места отправления ритуалов, а фонды - они про деньги, не про грехи.)


когда к власти придут все хорошие, убив всех плохих, мы с такой же неиссякаемой благодарностью будем говорить спасибо новым комиссарам.

не стоит ругать свечной заводик за отсутствие в розетках электричества, друзья.

это в другое окошко.

q_w_z: (Clouseau)

— Можно быть урбанизированным и поддерживать смертную казнь. Можно иметь высшее образование и иметь самые дикие убеждения. Это раз. Два — есть большие претензии к нашим социологическим опросам и нашей социологии как таковой. Это не моя наука, ругать ее поостерегусь, но несколько моментов отмечу. Во-первых, сама идея, что узнать мнение человека по какому-то поводу можно, спросив его об этом, — приятная позитивистская наивность, которая родилась в свое время в чистом американском уме. Второй момент — некоторый базовый порок опроса как такового. Людей спрашивают о том, о чем они могут не иметь мнения. Спрашивают в терминах, которые каждый волен наполнять своим собственным смыслом. Что такое железный занавес? Помню опрос, по-моему, ВЦИОМа — «Являетесь ли вы сторонником европейских или традиционных ценностей?» В научном мире не найти двух человек, одинаково понимающих термин «ценности», тем более «европейские» или «традиционные». И такое спрашивают у людей, которые могли вообще не думать на эту тему. Следующий момент — социология в несвободных обществах (а мы с таким и имеем дело). Социологи несвободны, их подопытные несвободны. Что такое спираль молчания, все уже, видимо, выучили. Люди часто присоединяются к большинству — к тому, что они считают большинством. В нашем случае опросы часто воспринимают как проверку на лояльность. Спрашивающего социолога воспринимают как эмиссара от начальства, который пришел проверить, всем ли ты, сволочь такая, доволен, поддерживаешь ли политику партии. Человек отвечает: поддерживаю. Что это значит? Это значит — отвяжитесь. И все это попадает в руки социологических служб, к которым есть вопросы по части их репутации. Все это заставляет нас относиться к результатам соцопросов со смутным недоверием. Это, к сожалению, в наших условиях не инструмент для измерения общественных настроений.
Пропаганда объединяет людей по принципу пассивности. Вы — великое подавляющее большинство, которое смотрит телевизор. Мы вас убеждаем смотреть телевизор и дальше, ни в коем случае не выходить из дома и ничего не делать. По сравнению с этим активное политизированное меньшинство гораздо активнее, оно много чего делает. Выступает публично, когда надо — выходит на улицу. Хотя, хочу сказать, наша зацикленность на том, чтобы на улицу вышел миллион и тогда все поменяется, — она тоже немножко из старого времени. Выход на улицу — довольно примитивная форма политической деятельности. Ее применяют и в цивилизованных странах, что говорит о том, что все-таки она людям интересна: ведь это форма коллективного действия. Но в развитой политической системе она не является основной. Основной является деятельность организаций. Единицей социального процесса является организация, а не митинг, не выход на улицу. Собственно, когда нужно, митинги и шествия организуются именно структурами такого рода. У нас коллективное действие и общественные организации находятся под запретом. Нынешний режим наследует советской власти, которая две вещи преследовала с особой силой: коллективное действие и публичное говорение. Неважно, в какую сторону ты активен, за власть или против; этого просто нельзя.

q_w_z: (lebowski)
Originally posted by [livejournal.com profile] 17ur at Почти что про Сталина.
Сижу, читаю донос от общества "Память" "Мемориал" с требованием к государству судить тех, кто "позитивно изображает Сталина в публичном пространстве", и с величанием последних не только преступниками, но и кощунниками - в наше время такое модно.

Воспользуюсь этим чудным текстом как поводом сформулировать одно весьма умозрительное утверждение: к сожалению, очень далёкое от практического воплощения.

исторические деятели должны принадлежать всем )

q_w_z: (birdy)
"Потребность разрыва с реальностью составляет психологическую основу русской эмиграции как исторического явления. Стремление уклониться от преследований и найти безопасное пространство для жизни всегда занимало в русской эмиграции самую второстепенную роль. Гораздо существенней было стремление погрузиться в чужой мир, который позволял бы воссоздать утопическое отражение своего мира. Тот отрыв от реальности, которым разные направления русской эмиграции, начиная с XIX в., клеймили друг друга и от которого они искренне стремились избавиться, как от досадного недостатка, на самом деле составляет самую сущность явления эмиграции. Более того, он представляет собой частный случай закономерного процесса обмена местами своего и чужого, восприятия чужого как своего, а своего как чужого".
(Лотман. "Непредсказуемые механизмы культуры")

via [livejournal.com profile] the_mockturtle
q_w_z: (Clouseau)
Общее простран­ство: машины и люди | Блоги | InLiberty
С одной стороны, нравы участников дорожного движения у нас довольно суровые. С другой, идеи Мондермана идут совсем уж вразрез с магистральным, так сказать, направлением российской общественной мысли последнего времени, которое вкратце описывается выражением «вологодский конвой шуток не понимает». Идея общего пространства основана на предположении о том, что социальные акторы, будучи предоставлены самим себе, вырабатывают путем переговоров (не обязательно посредством именно языка) приемлемые для всех участников правила взаимодействия – и что в посредничестве вышестоящих органов, будь то ГИБДД или эксперты по оптимизации дорожного движения, они, в общем, не нуждаются.

Авторитарно (top-down) устанавливаемые правила делают участников дорожного движения менее ответственными. Как говорил сам Мондерман, «многочисленные правила лишают нас самой важной возможности – поступать осознанно (to be considerate). Мы теряем способность к ответственному социальному поведению». И далее, еще более определенно: «Если обращаться с людьми как с идиотами, они начинают вести себя как идиоты». Дорожные знаки, светофоры и «зебры» сообщают водителям и пешеходам, что они двигаются в специально сконструированной для этого движения среде – и что пока они сообразуются с правилами этой среды, ничего непредвиденного просто не может произойти. Это, разумеется, не так: мир полон случайностей. Однако, доверившись регуляторной среде, водители и пешеходы переходят в автоматизированный режим социальных интеракций, в котором любая случайность застает их врасплох.
q_w_z: (birdy)
начительная часть молодежи под влиянием, если так можно выразиться, идеологии 1968 года «отвергает общество промышленного труда с его унылым лейборизмом», который для них является символом угнетения, и выбирает жизнь, свободную от социальных обязательств. Но тем самым они попадают в еще большую зависимость от неопределенности своего экономического положения. «За свободу придется платить в старости». Хотя автор признает: возможно, пенсии для большинства населения в XXI веке отомрут как наследие индустриальной эпохи. Однако очень часто этот выбор — просто хорошая мина при плохой игре и на самом деле является следствием массовой молодежной безработицы, которая в некоторых странах Европы приняла катастрофический характер.

Но прекариат не однороден. На самом деле это целый набор различных социальных групп (включая тех, кто добровольно выбрал эту позицию): частично занятые, временные работники, безработные, независимые специалисты, работающие по временным договорам, так называемые стажеры, являющиеся предметом особо циничной эксплуатации, число которых давно вышло за пределы здравого смысла. Наконец, это мигранты, деклассированные и криминализированные лица, число которых постоянно растет, в том числе потому, что потеря работы и доходов подталкивает людей к преступлениям. Такое расслоение затрудняет их политическое объединение для решения своих проблем, и это отличает прекариат от прежнего рабочего класса, у которого «был силен дух солидарности, передававшийся в рабочих сообществах из поколения в поколение». И тем он удобен для политической элиты. Не случайно разрушение устоев социального государства совпало с наступлением главных адептов неолиберальной политики, Тэтчер и Рейгана, на профсоюзы.

Особую роль в системе формирования прекариата автор отводит современному образованию, подвергая уничтожающей критике то, что он называет коммодицикацией — превращением образования в товар. Картина, которую рисует Стэндинг, очень сильно совпадает с направлением реформы образования, которая осуществляется последние двадцать лет в России. И то, что он пишет, настолько соответствует той критике, которой подвергаются эти реформы в «Эксперте», что временами кажется, будто читаешь автора нашего журнала. Чтобы читатель поверил в это, позволим себе обширные цитаты: «Неолиберальное государство видоизменяло систему школьного образования, чтобы сделать ее закономерной частью рыночного общества… На протяжении веков считалось, что образование освобождает от невежества и помогает развивать способности, заложенные от природы… В рыночном обществе эта задача отошла на задний план… Вместо того чтобы изучать культуру и историю, дети должны научиться, как стать идеальными потребителями… Университеты больше соревнуются между собой не по уровню обучения, а по уровню “роскоши”… Людям продают все больше и больше “дипломов”, которые все меньше и меньше ценятся…»
q_w_z: (Clouseau)
...в подавляющем большинстве известных мне рассуждений, выжимку которых я привёл выше, авторы оперируют двумя и только двумя типами взаимодействия: "ИскИн - человек" и "ИскИн - человечество", при этом последнее представляет собой обычно ту ещё абстракцию в восприятии того же самого человека. "Большое и чистое", мытый слон.

В рассмотрении отсутствует уровень человеческого сообщества, в котором ИскИн - один из. Равный среди неодинаковых. Однако именно на этом уровне его абсолютные цельность и самодостаточность могут оказаться действительно необходимы.

Во-первых, ИскИн может протезировать временно отсутствующих членов сообщества. Зачем? Чтобы оно продолжало функционировать, не распадаясь от этого отсутствия. Более того, в пределе ИскИн сможет сохранить те или иные аспекты такого сообщества в себе, засейвить его в определённый момент времени с последующим более или менее точным воссозданием на неофитах.

Во-вторых, на основе ИскИнов можно создать новый тип общественной инфраструктуры - что-то вроде психологического климат-контроля, исполняемого личностями ИскИнов ("У господина дракона три головы. Он их меняет, когда пожелает") и их эффекторами.

Речь идёт о создании и поддержании в отдельно взятых сообществах "психологической атмосферы", эксплицитно заданной их членами - хотя бы и через демократическое голосование. Это не кощунственнее электрического освещения и горячей воды в доме, если что.

q_w_z: (Clouseau)

Национального безумия не было, была преступная государственная
политика. Элита считала, что мобилизует народ с помощью близких и
понятных ему лозунгов (которые сама ни в грош не ставила), а
народ, как мог, приспосабливался к государственной дури. Меня
удивляет, что люди с опытом советской жизни часто не замечают
фундаментального лицемерия нацизма. Ведь у нас дела обстояли
примерно так же. Элита способна навязать обществу самую
бредовую концепцию, а народ может приспособиться к любому
государственному идиотизму, но было бы наивно думать, будто
наверху или внизу кто-то верит в то, что делает. Бог не создал людей
верящими в нелепые идеи. Oн создал их носящими маски и
играющими в игры. В том числе - в преступные.

q_w_z: (Default)

Сергей Ениколопов — заведующий отделом медицинской психологии научного центра психического здоровья РАМН, психолог, изучающий природу зла. Мы попросили его поразмышлять над тем, почему в стране так сильно ухудшился моральный климат.

q_w_z: (Clouseau)
УРСР | InLiberty.ru

...и Украина, последняя из крупных постсоветских государств, по состоянию на весну 2014 года была и пока что остается последней советской социалистической республикой на территории бывшего СССР. Если это так — а соображения о том, почему это так, будут приведены ниже, — мнение о том, что в украинско-российском конфликте «советская» сторона есть сторона украинская, а не российская, я разделяю.
Нынешняя «Новороссия» — сейчас еще мираж, небольшое уплотнение реальности в пространстве идей. Но идея оставить все как есть в Украине, просто заменить негодного президента на годного, договориться с неприятным богатым соседом о поставке газа по какой-нибудь сходной цене и продолжить жить так, чтобы все, наконец, отвязались и не мешали смотреть мыльные оперы — привлекательна, однако, как показала практика, нереализуема. В Россию и Крым и (видимо) немалая часть Донецка, Луганска, Харькова, Одессы, Николаева, Херсона — да что там, и Днепропетровска, и Полтавы, и даже Львова, хотя и в минимальной степени — желает не потому, что желает обратно в СССР, а, напротив, потому, что гниющие обломки советской власти — это все более и более непригодные и все более бесперспективные места. Многих дезориентирует то, что «империей», «Советским Союзом» и «Сталиным» здесь именуют не расстрелы, не возвращение «пятого пункта» в паспорта, не дешевую водку и не новую войну в Афганистане, как можно было бы подумать, а совсем другие вещи: минимально адекватные развитию общества полицию, образование и здравоохранение. Ради этой адекватности люди готовы терпеть и расстрелы: увы, уверенные оценки в области социальной физики, позволяющие связать идеологию, экономический уклад и стрельбу за окнами, не являются сильной стороной советской цивилизации.

December 2016

4 567 89 10
11 12 13 14 15 16 17


RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 07:17 pm
Powered by Dreamwidth Studios